Гносеология права Право как материальная причина парадигмы

Право как материальная причина парадигмы. Здесь формирование права есть самостоятельный результат энтелехии, целевой причиной которой является именно формированиее бытия в возможности для последующей его реализации в области действительного. Тонкий момент – это пограничная точка опоры нашей Теории государства и права. Обязательным признаком права считается то, что оно исходит от государства. Явное противоречие права и закона, вскрываемое при этом, как бы не замечается и относится на счет разноплановости Теорий государства и права, на научный плюрализм и прочее. Но здесь главное не ошибиться, иначе в дальнейшем мы так же рискуем попасть в область проблемы «Круга человека».

Итак, сущность права согласно принятой сегодня ТГП, в том, что оно выражает волю большинства (ранее господствующего класса), носит нормативный, текстуальный характер, формируется и поддерживается государственной силой аппарата принуждения (санкции права). Несмотря на сильные логические и герменевтические противоречия такого понимания права – это определение и понимание, которое устраивает сегодня всех.

Оно рассматривает право как форму обособленности существующего в социуме, отвлекая его понимание от реализации норм права. Реализация норм права, связывается с пониманием урегулированности общественных отношений, далее в своем приближении к форме – с правоотношениями. Государство и понимание государства вообще стоит особняком и представляет набор эпических теорий минувшего, вкупе с технологическими изысками современного, примесью международных конвенций и международного «права». Последнее явление области действительности самым убедительным образом доказало несостоятельность вышеприведенного понимания права. Действительно, употребление понятия «международное право» означает, что должен быть механизм надстройки в форме государственного образования, государственно- подобного образования, поддерживающего нормы такого права, создающего их и т. д. и т.п., не говоря уже о самих качественных характеристиках нормы. Однако ничего этого нет, есть опять же группа субъектов в одном месте и в одно и то же время, единобытие которых в области действительного требует форматирования значения, установление области значений, распределение ролей и прочее. Это должно и приводит к формированию области единого бытия в возможности, и именно это современные теоретики, вкупе с формой реализации в действительность пытаются назвать международным правом, – познание объекта по формальной стороне реализации. Было бы все намного проще, если бы мы ориентировались в данном вопросе на материальную причину, но само БВВ данных государственных сообществ (точнее аппаратчиков государства) в своих целевых причинах закладывает такие сроки, что к моменту реализации в области действительного адекватно воспринимающих субъектов уже не будет.

Сейчас правовые диспуты угасли, в той части, в какой они имели место быть между сторонниками концепций естественного права и права позитивного. Даже пришли к некоторому компромиссу, что и то, и это хорошо, и что в принципе существование взаимоисключающих теорий даже чем- то выгодно, плюрализм все- таки, современный мир, это мир демократии.

С другой стороны, в условиях современного общественного развития необходимо формирование такого познания, которое связывало бы воедино противоречия, возникающие в ходе осуществления реализации изолированных форм бытия в возможности, зацикленных на определенные формы бытия.

Тот факт, что мы до сих пор переоцениваем волю человека и приписываем волевому содержанию действия определяющее значение в смысловой нагрузке самого действия, необходимо изолирует каждого человека в среде реализации бытия в возможности относительно чувственного мира, заставляя последнего воспринимать само по себе БВВ через результаты реализации чувственных перцепций. Поскольку сама по себе реализация любого БВВ относительно законченной энтелехии несет в себе потерю самого содержания при участии сознательного элемента (исключение составляет символизм), то у субъекта реализации формируется осадок нереализуемых ожиданий чувственного, по принципу зеркального отражения, как в случае, когда сталкиваешься с ситуацией, которой никак не ожидал. Но если последнее опять же проходит сквозь форму сознательного восприятия, то формирование осадка нереализованного (назовем его так) происходит за пределами осознания и уходит глубоко внутрь, формируя у субъекта определенный порог чувственного отношения вообще, закладывая основы характера, реагирования на участие в той или иной парадигме. Это отражается на качественном уровне реализации, на отношении к формальной причине парадигмы. В итоге это окрашивает человека таким образом, что позволяет его классифицировать по типу реагирования на определенные цикличные ситуации. Последние в свою очередь ранее определялись всецело предметной стороной энтелехии и в период доиндустриального общества проявляли себя в степени достаточной для индивидуализации совокупности тех или иных парадигм по принципу определения парадигмы через структурирующее начало (игру). В современном мире, когда различия нивелируются в связи с тем, что все большее количество людей включено в процесс не приспособления к среде, а преобразования среды, при единстве производства труда (элементы коллективного унифицированного приобщения) акценты индивидуализма смещены в область сознания, в область познания. Если раньше каждая народность, изолированная либо расстоянием, либо враждебностью соседа, ярко отражала в своем быте собственное ОБВВ (энтелехия в отрыве от конкретного субъекта и временного анализа), что позволяло по внешним атрибутам человека судить о том в какие парадигмы он включен и уже отсюда прогнозировать его пороги восприятия того или иного содержания бытия в возможности, то сегодня это практически невозможно за исключением случаев, когда речь идет о субъекте, который является материальной стороной символизма и сам участвует в парадигме перцепции в отношении познающего. Таково, например, межрасовое восприятие.

Все меньше в современном человеке, и не только во внешнем облике, остается автоматизированного по своей реализации восприятия бытия в возможности. Все большая изоляция привела к терпимости по отношению к представлениям других конфессий, взглядов и т. д. Это в свою очередь лишило заинтересованности в противопоставлении себя тем, кто не несет в себе взгляды подобные взглядам противопоставляющегося. На данном стыке вырабатываются пограничные формы бытия в возможности, которое отличается устойчивостью к формам участия кого угодно, появляются, соответственно, и те, кто реализует в рамках самое себя только такое содержание БВВ (космополиты, нигилисты, либералы и т.д.).

В итоге мир чувственного индивидуума, его собственное мироощущение, подкрепленное опытом и формой апробации, все то, на основе чего он может принимать решения в рамках системы «истина- ложь» становится его единственным критерием поведения и основой принятия решений в отношении всего того круга вопросов, с которыми ему приходится сталкиваться во временном континууме, что приводит к еще большей изоляции того БВВ, которым он обладает в силу включенности в те или иные парадигмы.

Итогом является то, что индивидуум даже не пытается донести до окружающих свое внутренне содержание, именно то, что обеспечивает принятие, по его мнению, истинных решений. Более того, данная основа вообще выводится из социально – активной общественной формы существования, начиная восприниматься субъектом как глубоко личное и потому сокровенное. Рождается понятие души, индивидуальности. При этом удивительным бывает то, что содержание этого является зеркальной формой клишированности общественного и поэтому вплоть до тайного, потаенного в части реализации совпадает с тем, что имеется и у ряда других таких же, как он (теория архетипа К. Юнга). В общественном бытии это проявляется в таких ситуациях, когда достаточно большая общность людей связана единобытием в рамках достаточно продолжительного количества времени, при этом каждый из них лишен возможности внешнего проявления своей индивидуальности в предметной деятельности (армия, тюрьма и прочее). В таких условиях люди обнаруживают в процессе общения по душам родственную близость и сходство, хотя в обычной жизни они заняты абсолютно разными формами трудовой деятельности, и не имеют ничего общего кроме страны пребывания и стандарта общих взаимоувязанных для понимания понятий (место жительства, представления о законе и так далее).

То же можно отметить в отношении ситуаций сплоченности перед лицом опасности.

Ранее, любой из указанных факторов был предметом объяснения причинности данного явления. К сегодняшнему моменту истории, каждая группа, каждый человек в той или иной степени персонифицированный в данном круге парадигм уже имеет такое количество бытия в возможности по своему содержанию, что какое – либо основание к сплоченности помимо вышеназванных уже невозможно в силу объема содержания бытия в возможности, носителем которого он является. С другой стороны, существуют различные группы людей, потенциальное восприятие которых таково, что они не в силах даже приблизиться к уровню содержания бытия в возможности, включенного в парадигмы реализации той или иной группы субъектов.

Буфером, по- прежнему, остаются формы игр, парадигмы которых завершаются в рамках самой игры (совпадение формальной и материальной причины в континууме). Все большую популярность приобретают такие формы единобытия как дружба на час, увеселительные времяпрепровождения и прочее.

Люди перестают воспринимать себе подобного как подобного в рамках организации психической и прочей систем, подчеркивая именно свою индивидуальность общественностью своего поведения, подчеркнутой общественной приемлемостью данного поведения. Все большее значение придается внешней атрибутике, ориентированной именно на общественное признание, а не на группу индивидуальностей как раньше. Соответственно, приоритеты получают высоко ликвидные материальные ценности, которые не несут в себе смысловой нагрузки, не включены в предметную сторону энтелехии индивидуальности.

Сама цикличность парадигм, обеспечивающая каждому ту или иную социальную приемлемость, не оценивается с точки зрения единой целостности и заданности общественного развития, современное общество потеряло единую направленность. Если ранее, например, такое выражение как «богоугодное дело» прежде всего отражал то, что все общественное все то, что было под властью общественного – подчинено церкви, выражавшей интересы Бога, то сегодня этот оборот, как и многие другие, смещен в область оборота речи, свидетельствующего о моральной оценке, не более.

Во многом отсюда мифологические представления о государстве и государственном, которые, однако, на сегодняшний момент по своим функциям сведены к обеспечению государством существования всех форм конгломератов парадигм, лишь бы существование в одно и то же время различного рода конгломератов парадигм не означало острого конфликта последних. Данная позиция государства всего лишь копит общественные противоречия, которые являются неизбежным следствием роста информационных технологий и без того раздувающих творческое начало человеческого. Отсюда при унифицированности общественного в рамках преодоления изолированности, полное разнообразие индивидуалистических мирощущений и миропониманий. Прав каждый, кто смог высказаться относительно своей правоты в публичном порядке. Естественно, что это должно, по идеи, привести в движение механизмы отсеивания, выработанные практикой естественного отбора. Но и этого не происходит в силу того, что современность провозгласила идеи гуманизма и терпимости к различного рода проявлениям человеческого духа. Сегодня многое из того, что несовместимо существует в одном и том же временном континууме, занимая условное однородное место в пространстве.

Данные постулаты современного общества ко всему прочему так же еще и медиатизированны как положительные и приемлемые, стимулируются как форма отношения, обеспечивающая полноценную реализацию бытия в возможности любого качества и содержания в области действительного.

При этом внешняя терпимость компенсируется индивидуальной изолированностью каждого. Именно поэтому традиции и правила, которые веками зависели от индивидуальной воли одного человека, в рамках реализации одноактового действия, не связанного с внешним контролем (например, гостеприимство как традиция) перестали существовать вовсе.

Современный человек это человек вечных страхов и катастроф, это уже не часть мира и тем более вселенной. Если ранее утрата данной связи компенсировалась религиозностью, которая в той или иной степени представлений о Боге являлась формой буфера, связующего человека и вселенную, то сегодня человек отделен от универсального самосознания стеной научности, требующей специальных навыков и техники познания, приобретаемой опять же в рамках отдельного конгломерата парадигм (обучение).

При таких обстоятельствах человек одинок в возможности своего собственного познания, но в то же время ему в области действительного предоставляются обществом все доказательства могущества и правильности избранной формы организации социальной материи.

В итоге углубление человека в себя, приводит к тому, что те навыки и способы организации социальной материи, которые он вырабатывает с течением времени так же не получают должной формы корреспондирования, что приводит к тому, что утрачивается связь и преемственность поколений. Появляются существенные различия в области применения одних и тех же норм социального общежития, оценки тех или иных форм реального.

Некоторые области это чувствуют заметнее других (например, сфера юриспруденции).

Таким образом, мир сейчас полностью разобщен и десистематизирован с точки зрения структуры БВВ, но при этом создано мета – общее БВВ для форм бытия в действительности данного разобщенного мира. Противоречия в области действительного, как они есть структурируются как приемлемая форма организации социума, при этом дозволяется все.

В таком виде система самоотрицает себя, так как перестает быть той формой организации, в которой каждый элемент зависит от другого элемента в одинаковой степени и представляет собой необходимое для всей системы в целом.

Появляется новая система, которая только тем и занята, что обеспечивает существование мира в отсутствии системы мира. Это переговоры, вечное компромиссное решение, вечная пропаганда и латание дыр.

Человека включают в игры самого различного порядка. Он следит за экономическими курсами, за политической обстановкой и прочее, зачастую бывает неспособен объяснить само происхождение этих слов и их этимологию.

Государства – реформаторы ищут вечного пути развития и придумывают способы удержать экономическую обстановку в том или ином русле и т. д. и т.п… Все это заставляет индивидуума все больше и больше удаляться от окружающего в области, как действительного, так и возможного. С той лишь разницей, что в области наличного бытия есть механизм, а в области мысли есть только последствия реализации механизмов, сформированных областью действительного.

Соответственно, создание такой формы познания, которая позволила бы обеспечивать информационный обмен не только на уровне способов построения самого общения по принципу структурирования типов и методов (язык), но и на уровне практического взаимодействия в области действительного – первейшая задача современности. И если ранее в этой области срабатывали механизмы «теорий освобождения», то от невежества, то от угнетателей, то от комплексов природы человеческой, то сегодня освобождаться вроде бы не от кого, общего врага нет, а одна общая проблема осталась.

Нас могут упрекнуть в том, что мы пытаемся на основе технократического института – права, создать единую форму восприятия, что это задача философии и, что, прежде всего, это дело сознания каждого в отдельности. Но не следует забывать, что сегодня юриспруденция, представления о праве, выполняют ту же роль, что ранее церковь и учение о Боге перед Богом, с той лишь разницей, что сегодня бога заменило государство, религию – система правил и ритуалов, под названием закон, а церковь – институты государственной власти. Сегодня в большем своем понимании право сведено к системе норм, обеспечивающих взаимодействие с институтами власти.

Право, лишенное своей сущности, не являющееся формой познания, представляет собой обычность социальной парадигмы и так же может быть проанализировано с людологической точки зрения, но здесь оно уже больше выступает как результат процесса воплощения, где энтелехией является законотворческий процесс. В действительности же, роль и значение законодателя должно быть таково, чтобы полностью совпадать и попадать в движущую причину, ибо само право должно и существует вне зависимости от формы своего выражения (закон). Уничтожьте все законы, сожгите их и все равно останется то представление, которое будет составлять целевую причину бытия социальных явлений определенного порядка и, благодаря знанию которого люди смогут познать и ориентироваться в среде себе подобных.

Именно то, что законотворчество в современности стало публичной формой длительнейшего процесса и сегодня уже сложнейшего процесса, стало возможно говорить о том, что право и закон существует отдельно друг от друга. Право в форме закона перестало выражать то, что есть общее бытие в возможности всех. Ранее, до «гениальной» теории разделения властей, вся полнота права принадлежала монарху, который был волен и своеволен, но ограничен, как самим процессом реализации своей воли, так и тем бытием в возможности, которое он реализовывал, и самая безумная законодательная выходка для стороннего наблюдателя все таки укладывалось в представление о вседозволенности, присущей самому монарху ex officio, что само по себе было формой того поведения, которое укладывалось в целевую причину права, при этом монарх был изначально элементом движущей причины. Он был включен в общую парадигму и так называемая вседозволенность и произвол такой монархии были формой снятия противоречия всей системы в целом, при этом каждый активный ее элемент (человек с сопоставленным бытием в возможности) знал о такой возможности поведения и таком ходе событий, выстраивая свое поведение соответственно. При этом монарх как проводник права, той целевой причины всей парадигмы, которая выстраивалась как следствие бытия всей системы в целом был намного безобиднее сегодняшних законодателей, которые умудряются связывать право, рамками закона, создавая для себя так называемое «правовое государство». Модель правого государства, да и вообще того государства, власть в котором производит право, на основе следования закону и в котором закон воспринимается как форма регулятора общественных отношений – это та форма социального развития, при которой закон – есть первейшее препятствие и тормоз роста и изменчивости. Право, переставая выполнять свою функцию гносеологической системы, превращается в форму того как должно быть, а не в форму того как есть. Рождаются такие формы понимания реального как коррупция, правовой нигилизм и прочее. И здесь не надо искать причину в области законодательной техники, изменять закон и улучшать закон, это приводит уже к тому, что закону как таковому вообще перестают доверять в силу его постоянной изменчивости. Право изначально определяло в жестком порядке фундаментальные основы, которые не подвержены изменчивости в области каждодневного чувственного восприятия человека, они изменялись вместе с изменением человека в области исторического, а не повседневного. Теория права как социального инструмента приводит к тому, что право помещается в область взаимодействия с другими социальными инструментами (такими как власть, деньги и прочее), современная форма выражения права – закон, становится ширмой сиюминутных интересов того, на чьей стороне сила механики социума.

Данное положение вещей приводит к тому, что целевая причина права избирает своим носителем не закон, так как лица, занимающиеся его структурированием, уже не сопоставлены и не корреспондированны целостной парадигме явления. Появляется параллельная система существования общественного порядка, на которой закон имеет весьма косвенное влияние, значение которой для общественного настолько велико, что единственной формой реагирования титульного права может быть – преследование и уничтожение данной параллельной реальности. Однако последняя в свою очередь по своим методам и способам выживания намного опережает государство, так как максимально приближена к первичным генезисным формам структурирования социальной материи. Будет верно отметить, что она несет в себе изменчивость этого мира. При этом неважно, где происходят данные процессы формирования внепозитивного права, там ли, где существует развитая правовая система со своей сетью легальных институтов (суды, адвокатура, прокуратура и прочее) или в тех местах, где регулятивную функцию до сих пор осуществляет священное писание. Главное не в этом. Показатель того насколько та или иная норма является правовой заключается в том, насколько точно и полно она составляет целевую причину тех, кому адресована. К сожалению, необходимо признать, что равенство всех перед законом и судом – глупость. Существует равенство перед властью всех тех, кто к власти отношения не имеет. Переводить сущностный признак права (снятие противоречий в области действительного) в область властного полномочия суда и только суда – это не совсем верно, так как приводит к тому, что суд становится областью законодательной власти, при том, что ему поручено современностью строгое следование своему предназначению. Ранее, когда все три ветви власти были соединены в области одного субъекта, судебная функция была формой самоконтроля для властвующего. При этом никогда сама форма не являлась результатом и показателем того насколько исполняются задачи государства. Сегодня существует очень популярный миф, что соблюдение права, выраженного в форме закона, обеспечивает бытие того государства, ради которого уже сегодня льется море крови – демократического государства. Даже, если абстрагироваться от качественного, то закон и государство взаимозависимы в той степени, в которой формальное соблюдение закона обеспечивает бытие государства. Такова сила разумности, толкающая нас к выводу о приемлемости подобных взглядов. Но, к сожалению, людология заставляет полагать обратное. Принцип изменения основан на том, что та парадигма, активное количество элементов которой больше идентично по основам принципов встречности и подобия, замещает равноценную парадигму, существующую в спорном пространстве. В мономире, где однородность общественных представлений является неизменной, на помощь уже существующей парадигме всегда приходят те формы общественной организации, которые связаны с ней в части той или иной причины бытия. Но когда представления об одной и той же вещи представлены разными парадигмами, которые в области действительного взаимоисключают друг друга и являются конкурирующими, появление новой парадигмы, элементы которой активнее всех предыдущих, и бытие которой форматирует вещь в соответствии с ее первичной сущностью (которую изначально отражала та парадигма, которая в дальнейшем была замещена рядом конкурирующих), первичная форма существенно проигрывает, переставая существовать перед лицом нового качества бытия.

Изменение форм выражения бытия в возможности и корреспондирования (рост грамотности среди населения, форм множительной техники, способов передачи и обмена информацией и прочее) привели к необратимости развития области контроля государственной власти. Поскольку сущностью государства являлась всегда универсальность контроля в области действительного, последнее стало с тем же рвением, что и ранее пытаться контролировать данную область, не подозревая однако, что входит в область контроля бытия в возможности, того, что изначально не подвластно государственному. В целом попытки контроля не перешагнули барьер возможности структурирования бытия в возможности. Государственная власть столкнулась с явной формой отпора (начало 19 века, да, впрочем, и французские и прочие революции ранее), при этом отпор был со стороны элементов движущей причины (конкретных людей, вовлеченных в парадигмы реализации идей социального устройства), получилась борьба с идеями, своего рода Нерон и христианство. Зачатки данного процесса привели к тому, что государство стало расширять сферу своего влияния в отношении человека. И сегодня задача государства – инкубация нужного человека. Но при этом бытие государства уже давно не связано нормой права, оно зиждется на праве власти, праве силы. А где же сила права?..

То, что ранее было составляющей бытия государственной власти и позволяло быть ей тем, что она есть, сегодня переместилось в сферу политики. Быть идеально корреспондированным подавляющему большинству лиц, сопоставленных тебе в области встречности и подобия в общей парадигме – вот теперь задача власти. Не говоря ничего, стремясь стать символом, стремясь быть формой тотема, посвящая себя и растворяя себя в ритуальности, исполняя точность алгоритма, который должен привести к победе – к власти, а в дальнейшем использовать эту власть в корыстных интересах… только потому, что ни на что остальное она уже не годится. Власть ранее всегда служила личным интересам субъекта власти, но тогда никто не играл в демократию и равенство всех перед законом и судом, это было естественным и потому не уничтожало парадигму власти, она могла нормально функционировать и не бояться, что ее имманентные функции являются основанием для ее ликвидации, демократия же привела к экзистенциальным страхам власти. Но в то же время это развило во власти те моменты, которые ранее были скрыты и направлены лишь на ее обслуживание – игровые формы структурирования социальной материи, – современные выборы – еще те игрища, им еще будет дана оценка историей.

Как все же интересно устроена человеческая природа! Ранее, в Риме, например, императоры прямо подкупали население, а власть себя обретала в ярко выраженных игровых формах, сегодня подкуп запрещен, выборы – игрища, а правление – серость грабежа собственного народа и так везде, и всюду. Странно, что после этого Запад удивлен актами терроризма. Для Востока, сохранившегося в том в виде в каком существовал Запад до великого Просвещения 17 века, наша цивилизация и наше представление о мире – чудовище и сатанизм.

Современные теории права и власти создали чудовищность бытия западного мира. Разделение властей привело к тому, что понимание права было сведено к формализму – позитивизму права. Если ранее его существование было именно целевой причиной, то сегодня оно стало самостоятельной формой социального бытия – законодательство. И если раньше еще хоть как —то сохранялась преемственность в области реализации права в действительности, то сегодня именно бытие законодательной власти приводит к тому, что сама общая парадигма государственного не способна к существованию, к корреляции своего курса развития вообще. Махина современной цивилизации Запада не может остановиться не в силу того, что не понимает пагубности своего развития, а именно в силу громоздкости своей конструкции.

Судите сами, область социальной ответственности – тончайшая сфера, где важны полузначения, полутона и вечная игра в любящего отца народа, благодетеля. Сам современный закон представляет собой законченную парадигму бытия, являясь материальной причиной. Для того, чтобы его содержание стало целевой причиной социальных процессов необходим еще ряд парадигм, сопоставленных в области целевой причины таким образом, чтобы тождественность бытия в возможности была полной в области реализации в действительность, иначе коррозия закона приводит к тому, что со стороны он становится неисполнимым, т.н. «мертворожденным».

Так, законодатели (выборные органы), обладая общим представлением о том, что есть право и каково его предназначение, в игровой форме (агональность, определенные ритуалы регламента и прочее) структурируют то, что является законом.

При этом закон здесь является материальной причиной, результатом всей цепочки перехода материи в форму. Сначала законодательная инициатива, затем принятие закона, одобрение, подписание, опубликование… поскольку само по себе бытие в действительности в форме своей материальной причины является основой для возникновения противоречия (идеальное и реальное), а принятие закона никак не сопоставлено с системой снятия противоречий при его применении, более того, приняв закон, законодатель не несет никакой ответственности по части его реализации. Те элементы системы сдержек и противовесов, которые имеют место быть всего лишь призваны сглаживать противоречия действительного по конкретному кругу вопросов, но не касаются общих процессов возникновения и развития дальнейшего бытия в возможности для бытия в действительности. Законодательство в системе разделения властей представляет собой самостоятельно изолированную парадигму бытия, бытие в действительности которой в части воплощения в себе целевой причины и является возможностью для бытия государства. Таким образом, государство, имея такую целевую причину, такое бытие в возможности не может не быть ущербным. Сначала бытие в возможности каждого отдельного субъекта движущей причины (законодатели) проходит приобщение к коллективной форме (текст закона), здесь снимаются якобы личностные противоречия, затем сам текст, представляя собой уже определенную форму реализации в противоречии должному представлению, претерпевает редакцию, с каждым этапом вымываются противоречия, которые составляют имманентную природу бытия в возможности. С учетом того, что любой закон в той степени, в какой он соответствует запросам правового характера является ретроспективным, то есть оценивает положения, «требующие своего регулирования» с точки зрения того момента, в котором данная проблема приковала к себе внимание законодателя, положение становится весьма опасным, так как принятие такого закона и его реализация в жизнь означает стагнацию и усечение того явления, которое он призван «урегулировать». Это означает, что законодатель должен постоянно дополнять и изменять закон по ходу того, как явление, урегулированное им, будет изменяться. Таким образом, создается мета – реальность позитивного права, оторванная, как от реального процесса структурирования социального явления, так и от возможности воздействия на социум. Закон никогда не был и не может быть конечным результатом бытия в возможности в той части, в какой он сознательно формируем группой людей. Закон не есть продукт технологий разума или сознательности, иллюзия то, что следование закону – залог успешности структурирования явлений социума. Понимание права как инструмента приводит к тупиковому развитию социума, ибо заставляет законодателя превращаться в мечтателя. На бумаге все возможно, в области бытия в возможности нет пределов конструкций, а когда мечтаешь не надо себя ограничивать.

Интереснее всего то, что структура организации материи сохраняет себя везде и всюду, придавая любому даже самому чудовищному социальному строению форму действительного. Форму того, что можно удостоверить как эмпирически, так и умозрительно. Наше понимание законодательства сегодня при всей бесполезности данного института так же можно отнести к реально функционирующим формам организации материи. Но это до тех пор, пока мы не рассматриваем данные вопросы универсально с точки зрения предельности основ бытия того или иного явления.

Мыслитель, приближаясь к границе круга человеческого и не обнаруживая для себя предела, невольно расширяет данный круг своим стремлением выйти за него, но оставаясь при этом все же человеком и веруя в самое себя как в человека. Методолог, обладающий знанием, нисколько не зависящим от него самого и не включающим его самого в круг частности метода, вынужден отстраняться и абстрагироваться от своего предмета познания, сталкиваясь в дальнейшем лишь с плодами своего предвидения и удивляясь тому, насколько точно им самим было предсказано то или иное явление. Во многом поэтому философия начинается с удивления.

Людолог, необходимо обязан свершить в области действительного то, что может обрести себя исключительно в области возможного, после того, как он уже побывал и мыслителем, и методологом. Верификация личностью – отличительный признак людолога, об образе жизни в современных условиях стоит умалчивать, так как, к сожалению, нет сегодня никаких подходящих для этого условий.

Представления о праве, которые сегодня изучает История правовых и политических учений, Теория государства и права, и которые многие методологи сегодня с успехом высмеивают, сравнивая с достижениями современной философской и теоретической мысли, на самом деле были намного ближе к отражению действительности, чем все наши сегодняшние теоретические изыскания. Современность занимается лингвистическим анализом и почему- то обзывает это философией права.

Даже базисные принципы того учения, которое еще совсем недавно определяло содержание направления мышления масс – диалектическое учение, применяется на уровне запоминания, но не использования в рассуждении.

Есть такой хороший принцип – рассуждать и рассматривать социальные явления того или иного круга с точки зрения их временной обусловленности, заданности временными рамками. Как правило, плохо представляя себе, что есть время и что такое временной континуум, наши методологи полагают прямолинейность системы развития. Диалектика в отличие от этого поставила под сомнение саму базисную безотносительную концепцию начала времени (сотворение мира), дав возможность практического модулирования временного анализа по бытию в возможности явления.

Cogito ergo sum не обязательно форма проверки достоверности собственного существования. Это форма проверки приближенности явления к бытийности вообще. Иначе, если что- то самостоятельно не опознается нами как целостность и упорядоченность, как явление, оно не существует. В мире предметности все проще – реальность чувственной перцепции рождает доказанность знания, но и здесь не все просто, иногда наши чувства нас достаточно жестоко обманывают. В мире идеального «мыслю – следовательно существую (существует)» становится единственным и единым критерием для констатации факта бытия мыслимого, спорно существующего.

Многие знания и формы этого мира существуют именно в области бытия в возможности, доступного для восприятия третьих лиц, но не более того. В так называемом мире идей, в форме идей этого мира. Многое это творчески достигнутое, мир человеческого расширенный индивидуально, ибо движение этого мира есть форма индивидуального усилия, более чем убедительно это было доказано Артуром Шопенгауэром. Но когда мы можем приписать явлению атрибутивность сущего, когда оно находится в стадии бытия в возможности или же когда воплощается в чувственно – воспринимаемом. Означает ли это, что существование возможно только в области действительного, в то время как в области возможного предполагать сущее рано?

Допустить подобное суждение означало бы сильно ошибиться относительно устройства данного мира. Мир как форма возможности в рамках уже отдельно взятого человека – есть первичное условие организации мира представляемого вообще, даже с точки зрения общественного, проверенного бытия в возможности (иначе как было бы возможно наше существование в системе координат времени и пространства сегодня?). Доверие миру именно в форме бытия в возможности, в форме знания о мире, точного знания, как сегодня любят говорить, – есть первейшее условие бытия мира сегодня. Тем более, что любое бытие в действительности не означает уничтожение бытия в возможности, меняется форма и содержание БВВ, его уровень восприятия, но само оно остается в той же форме, что и ранее.

Другое дело, что если изначально сопоставленное бытие в возможности не было доступно сознанию субъекту восприятия, реализованного на его основе бытия в действительности, то и сама действительность может остаться за гранью переходов и форм приобщения по бытию в возможности между субъектом и бытием в возможности действительного.

Применительно к области права это верно в двойне, так как право – это особым образом текстуально стабилизированное бытие в возможности значительной части этого мира, касающееся отношения людей по поводу различного круга актуальных явлений социальной действительности.

В принципе, везде, где мы сталкиваемся с понятием человека, мы обнаруживаем апорию в предельности исследования данного вопроса и то, что на сегодняшний момент мы имеем возможность анализировать право является, прежде всего, следствием договоренности понимания того, что есть человек. Право действительно лишило, изъяло из себя человека, как неуместное понятие, заменив его понятием лица, субъекта права. Дело в том, что право по своей сути лишено возможности философского отношения к действительному, оно есть орудие и форма применения области возможного к действительному, там, где право сталкивается со сложными социальными понятиями оно их либо детализирует в технике юридического применения, лишая их возможности быть такими какими они были до столкновения с ним (понятие справедливости, например), либо если оно включает в себя столь сложное понятие как человек, оно теряет способность быть практически применимым (например, понятие прав человека в конституциях различных стран и практика Европейского суда по правам человека абсолютно импотентна по отношению к процессам структурирования социальной реальности на основе внутриконтинентального права).

Можно ли сказать, что степень бытия права зависит от того, насколько оно является достоверной формой познания той действительности, бытием в возможности которой оно является? На первый взгляд это всего лишь схоластика, но если рассматривать явление права не с точки зрения усеченности современности, а в перспективе развития в прошлом и настоящем, то следует отметить, что право это единственно достоверное основание для бытия социума. Как творческий человек отражает свое бытие, желаемое бытие в области своих творческих аффектов, так и общество фиксирует свое бытие в области целевого назначения в праве. Это связано с тем, что только именно в последние триста лет появились концепции права. С уровнем форм выражения и закрепления бытия в возможности, наблюдается так же и рост числа субъектов, высказывающих свое мнение по определенному кругу вопросов, область права не исключение и поэтому понимание права в том виде в каком оно было ранее (как область тождества закона и действительного в силу того, что законы принимались и исполнялись не десятилетиями, а столетиями, особенно это касается Европы, не говоря уже о Востоке) сегодня невозможно. Соответственно, бытие в возможности определения права на сегодняшний момент настолько пестро и настолько противоречиво, что, употребляя это слово, вполне рискуешь быть милым всем – и тем, и этим, но при этом ровным счетом ничего не сказать и не снять никаких противоречий.

Но, если претендуешь на то, чтобы тебя слышали через завесу времени, необходимо ориентироваться на вещи универсальные, вынесенные за пределы жизненности суждения, актуальности.

Какой признак права может быть назван и сформулирован, чтобы его наличие являлось неразделимым с пониманием права и отсутствие которого являлось бы признаком не бытия самого права?

Казалось бы это государство. Именно в силу того, что право исходит от государства оно и есть право, а нормы не исходящие от государства правом не являются. Но как быть с Кораном, Библией, нормами международного права, правом древних народов против прав императоров, обычным правом и прочее? Наконец, отсутствие внятного понимания того, что есть государство. Сказать, что право является правом потому, что оно исходит от государства, государственной власти – укусить себя за хвост. Право как нечто всеобъемлющее в результате деятельности государства, государственного аппарата и жизни людей в условиях единого бытия и социального пространства, а то, что исходит от государства – понимание права в срезе законодательства? Право как основа бытия закона, закон как часть права, правовой системы? Замкнутый круг. Ранее, наоборот закон был доказательством бытия права, судить о законе вне права и с внеправовой точки зрения- политически выгодная позиция, но бесплодная с методологической точки зрения, по крайней мере, в рамках юридической школы познания современности. При этом так же не следует забывать о том, что помимо аксеологического содержания, право является основанием для ужаснейших вещей – пыток, убийств, тюрем и прочее. До каких пор можем мы себе позволить думать так? До тех пор, пока это не будет применено к нам, а с современными режимами правления – это вполне скоро может произойти.

Другая точка зрения, что государство является пределом выражения права в действительности, за вычетом личных аффектов власти – ближе к истине. Но так же как задачей любого правосудия по сути является не акт применения власти, а снятие противоречий и формирование бытия в возможности приемлемого для большинства, для выигравшего, так же и для государства задачей видится именно подобие праву в той степени, в какой действительность может быть подобна возможности. Право и государство как элементы замкнутой парадигмы бытия – это уже ближе к предметности анализа.

Гносеологическая функция права в древности проявлялась, как это ни странно в форме судопроизводства, а точнее в форме наказаний. Странно то, что почти никто из наших методологов современности до сих пор не сравнил кривую роста (уменьшения) деяний, за которые на протяжении истории следовала смертная казнь. Смертная казнь изначально возникла не как кара или месть, а как следствие проигрыша в агоне, именуемом правосудием. Ранее правосудие было вещью сакральной и те убеждения и взгляды, которые отстаивала сторона в процессе, отождествлялись с бытием самого субъекта данных убеждений. Когда они входили в экзистенциальные противоречия с тем, что было в то время основой для бытия ОБВВ, субъекта этих убеждений исключали (казнили). Так погибал мир, вернее та идея мира, которую носил в себе проигравший процесс (наиболее медиатизированный судебный казус – дело Сократа). То же можно сказать и в отношении такого понятия как лишение свободы. С этой точки зрения наши сегодняшние тюрьмы с правом свободного доступа к перу и бумаге, почте, смотрятся весьма странно и, пожалуй, имеют для общественного всего лишь одну цель: причинение страданий заключенному. Вот вам и гуманность.

Разумность общественного складывается в результате анализа реализации того бытия в возможности, которое оно в себе воплощает и именно это сподвигло Г. В. Ф. Гегеля на тезис о том, что все действительное разумно, все разумное – действительно. Не стоит удивляться предусмотрительности общественного в целом и тупости частности в лице отдельного представителя; любой современный чиновник как человек смахивает на олигофрена, если не воспроизводит общественное бытие в возможности, не играет в заботу о людях, некоторые правда умудряются и здесь выглядеть приматами.

Такие признаки права как текстуальность и нормированность, публичность и прочее – это простая форма описательности современного законодательства, если следовать данной логике, то 400 лет назад права вообще не существовало. Последний козырь – опора на аппарат принуждения государства, этакая форма трансформации обязательности норм права – вообще подмена понятий. Право является основанием для публичного насилия, но публичное насилие не является признаком права. То, что убийство и смертная казнь обладают разными значениями для воспринимающего субъекта говорит лишь о том, что ему известны различные формы бытия в возможности. Для европейца, попадающего в дикие племена Африки и ритуальное убийство, и акт каннибализма, и бытовая ссора с убийством среди аборигенов – все дикость, а различия формальной причины данных процессов вытесняются самой чудовищностью действия.

Вообще же современные правовые теории ни от чего так больше не страдают, как от отсутствия универсализма. Более того, философское мышление в данной области беспомощно, так как философия – это всегда точка зрения и система мировоззрения одного, доступная и понятная многим. Для области права это невозможно, так как сам философ, будучи вплетен в эпоху, обладающую определенными представления о праве и государстве вынужден необходимо сообщать их своему творению. Право – это не область априори неизменного с течением времени, право ощутимо меняется. В итоге философия возможна в области познания права только как метод познания, как то, что может помочь абстрагироваться от области политического, чтобы уже совсем не чувствовать себя проститутами при властьимущих.

Отсутствие целостности в области методологии привело к такому пониманию права, при котором оно является элементом в ряду понятий, являющихся самостоятельными предметами познания научного знания – государство, правоотношение, норма права и прочее. Каждое из них, соответственно, в достаточной степени обоснованно и не противоречит целостной картине методологии, но при этом отражает разные стороны целой парадигмы права.

Если же попытаться не наводить тень на плетень, а проанализировать право с точки зрения целостной парадигмы бытия, соотнеся это с субъектом восприятия таким образом, чтобы качественность последнего не играла никакой роли в анализе (то есть свести весь анализ в большей степени к математическому алгоритмированию, то мы получим представление, наиболее точно отражающее бытие такого явления, как право). В противном случае мы еще долго будем пытаться описать и понять право через результаты его действия, например, такое понятие как справедливость. К слову сказать, сущность понятия справедливости наиболее приближено к праву как форме познания. Человек познающий, пытающийся представить себе социальную реальность через норму права в какой бы форме она ни была донесена до него, формирует свое личное убеждение, убежденность по поводу чего – либо (чувство и представление того как должно быть), сталкиваясь же с самой действительностью он оценивает ее с точки зрения своего ожидания, своего бытия в возможности, своей формы познания и если обнаруживает достаточную встречность и подобие приходит к мысли о справедливости, если же нет – о не справедливости. Вот таким простым образом формируется естественное право. Дело в том, что право как закон никогда не совпадает с правом, бытие в возможности которого находится за пределами сознания правоприменителей, правителей и профессиональных юристов. Последние уделяют этому значительно больше времени и сил. Соответственно, процессы качественного изменения бытия в возможности, вопросы значения совершено по разному трансформируются и циркулируют. И здесь уместна аналогия с теорией относительности, где вместо заданных пространства и времени имеет место быть БВВ и область действительного. Доходит до того, что даже слова одного и того же языка имеют различное значение.

Задача права, в случае, если на его основе желают воспроизводить справедливость – учитывать в самое себя и полярность, и противостояние, то есть принимать за противоречие собственную изолированность, учитывая вариант противостояния субъектов, не включенных в него, руководствующихся простыми алгоритмами снятия социальных противоречий (обычно это называется нормами морали и нравственности). Не понимание этого государственной властью в целом приводит к тому, что сегодня у таких элементов, как коррупционеры и пиарщики достаточно много работы.

Но все это меры косметического характера, они не решает вопрос по существу.

Право можно расценивать как целостную парадигму бытия только с точки зрения процесса его структурирования и только по факту сегодняшнего анализа источника права. Если ранее это было невозможно, так как право приписывалось Богу и, соответственно, данное понятие с достаточной эффективностью снимало все противоречия в области генезиса права, то сегодня мы вынуждены признать, что право может быть предметом самостоятельного анализа как замкнутая парадигма бытия. Данный факт – недостаток современности. Если ранее Бог как существующее, но недоступное познанию унифицировал в самое себя все человеческое, всю ту слабость и все те страхи, которые каждый испытывает в достаточной степени унифицировано (такова природа толпы, любви, инстинктов отцовства и материнства, такова природа наших страхов), то привязка права к воли людей лишает право возможности быть подобным тому в человеке, что составляет основу подобия людей вообще. Право начинает воздействовать на сознание, оно становится модулируемым, оно представляется доступным для использования. Но в то же время человеку всегда свойственно искать опоры вне себя, в том, что вынесено за его пределы в том, что составляет неизменность, ибо каждый из нас – продукт своего забывания о конечности своего существования, каждый из нас – сумма форм защиты перед неизбежным – смертью. В итоге этот же механизм и переносится на правопонимание, мы становимся склонны видеть в праве не предельность значения, а основу для достижения определенных вещей, вынесенных за пределы права. Этот же фактор отсутствия снятия экзистенциальных противоречий формирует представление о вторичной реальности о том, что есть область законности и область над законом, вне закона. Все это позволяет развиваться таким формам организации социальной материи как организованная преступность (параллельная праву форма организации социума), двойные стандарты государственных органов (политика, активная форма управления спецслужб, использующих основы мифологического мышления общества). В итоге право в форме закона вообще перестает быть ценным, становится неэффективным. Это вызывает недовольство. Если прибавить к этому комичные формы заимствования правовых техник в условиях современного медиапространства, то правовой лабиринт, который мы имеем сегодня, станет нам более понятен. Когда право перестает быть сокровенным и сакрализированным, оно должно взять на вооружение нечто, позволяющее компенсировать потерю Бога.

Но в любом случае и в области отсутствия Бога право сохраняет черты доступные людологическому анализу.

Источником целевой причины права как замкнутой парадигмы бытия выступает сознание специальных субъектов (членов законодательного органа власти). Здесь же выступают на передний план современные аномалии организации власти (институты народовластия, самоуправления и прочее), представляется, что их формальная сторона бытия (формальная причина) сегодня не проработана и поэтому им следует отказать в праве на существование. Они пародия власти, – субъекту, не обладающему глубокими познаниями в области конституционного права вообще не представляется возможным различить орган местного самоуправления и орган власти, к тому же смежность функций по организации общественного правопорядка и прочему свидетельствует о надуманной изолированности органов местного самоуправления от понятия государственного органа. Члены законодательного органа – прежде всего люди. Им присвоено специальное значение- субъектов движущей причины в парадигме «Право», но в целом на сегодня игровых и прочих элементов недостаточно, чтобы выключить их из сферы человеческого, законы пишут прежде всего люди. Они влекомы страстями, страхами, болезнями и всем прочим, сопутствующим человеку. Смехотворно короткий срок их пребывания у власти делает их существование в таком качестве суетным и бесплодным. Игровые элементы сведены к регламенту и открытому противостоянию идей. Предполагается, что уровень их сознания вкупе с коллективным началом в работе позволит отразить то бытие в возможности, которое и составляет целевую причину в явлении, где само право выступает всего лишь бытием в возможности. Отсутствие анализа формообразования социальной материи сегодня привели к тому, что единственной формой работы данных людей становится формирование текста закона, объективирование бытия в возможности, которое затем становится законом. Предполагается, что закон, принятый подобным образом отражает бытие в возможности той или иной области действительного, а, следовательно, способен управлять ею, изменять ее посредством изменения самое себя.

Общая схема выглядит следующим образом. Целевая причина – сознание субъектов и прочих (помощники, советчики и так далее), движущая – статусность, мандат, государственность органа власти, формальная – законодательный процесс (дебаты, обсуждения, чтения, голосование, консультации и прочее) и, наконец, материальная – закон в виде текста, принятого большинством. Игровое поле представлено временем и пространством в сфере государственной власти с соответствующей атрибутикой. О ничтожности подобного процесса свидетельствует сама система разделения властей, а точнее система «сдержек и противовесов», а именно: разделение законодательных органов на верхние и нижние палаты парламента, право вето главы государства, законодательные инициативы и прочее. Иными словами, даже говорить о том, что на сегодняшний момент существует какой- то субъект, полностью отвечающий за формирование закона – не приходится, все это дело рук коллективности, безликости и, соответственно, безответственности. Как следствие, сегодня законодательство носит ретроспективный характер, общество утратило возможность прогнозировать свое будущее в своей деятельности посредством органов государственной власти. Слишком рано человеку приписали цивилизованность. Наша задача всего лишь удержаться в рамках того порядка, который позволяет прожить жизнь без катастроф и откровенных форм массового насилия, чем меньше эта задача стоит перед нами, чем больше мы предполагаем спокойствие в социуме, тем опаснее якобы незапланированные проявления человеческой натуры (жестокость, изменение мира обитания, появление сильнейшего). История ХХ-го и нынешнего века успешно доказала это. Право всегда должно было сохранять, а не создавать ценности, право всегда было формой охраны уже достигнутого и наработанного, а не основой структурирования нового. Вторгаться в мир этого механизма, даже не представляя себе до конца как он функционирует – самоубийство, а уж быть при этом увлеченным романтиком каких – то призрачных понятий (свобода, равенство, братство) – верх идиотизма. В этом отношении Западный путь развития уже давно обречен.

Порочность закона отражается на всем: на состоянии преступности, на уровне культурного развития, на вере личности в свои силы, на социальной инфраструктуре. Но мало кто это видит и понимает за пеленой суеты современности. Шутка ли, сегодня закон не может быть информационным источником для того, чтобы определить как себя вести, что необходимо делать, а от чего стоит воздержаться. Цикл актуальности закона сегодня 10- 15 лет. Это смехотворно мало для жизни человека, для социума это – вспышка. Право перестало быть формой познания реальности для всех. Следовало бы говорить о том, что право как форма познания должно быть универсально, четко, понятно, отчетливо, приемлемо и доступно, долговременно, легко верифицируемо в области чувственного… вместо этого следует отметить, что оно перестало быть формой познания реальности, утратило эти свойства как таковое.

И если есть область, которая может быть хорошо детализирована и опосредована правом с технической точки зрения, то в общем ключе развития это выглядит как аномалия и отвергается современностью.

Те, кто наиболее приближен к правовой области (государственные служащие) активно используют то, что предоставлено правом и обогащаются в мире современного медиатизированного социума, недавние примеры тому блестящее подтверждение.

Иными словами, современные демократии не способны не только к организации социума и структурированию социальной материи, но даже к простому воспроизводству технически совершенного законодательства. В этом отношении существование целостной парадигмы «Право» ближе к вещи в себе. Но есть, конечно, другой путь – сделать всех участниками законотворческого процесса (правда, он был пройден в древнегреческих полисах и там характеризовался малым количеством участником процесса). Вырождению властных функций общества сопутствует символизм и ритуальность, когда первейшей задачей видится не структурирование внутреннего содержания бытия в возможности неперсонифицированного круга лиц, а именно символизация внешнего значения какой – либо области в перцепции неперсонифицированного круга лиц (таковы современные выборы, к примеру). Но это больше аномалия современности, вызванная к жизни неверной методологией прошлых столетий.

Познание истории, определение личного прошлого через призму господствующих «Общественных взглядов», есть форма познания, отвечающая именно общественному БВВ настоящего по отношению к познающему субъекту. Исследование, построенное таким образом не может претендовать на объективность, то есть на такую форму результата познания, при котором данное содержание охватывает всю сущность возможности случайно чувственного.

Действительное познание истории – это познание прошлого, которое является истиной уже потому, что его невозможно перепроверить только лишь благодаря тому, что сама верификация будет происходить в формах метода познания, которым воспринимаемое знание и получено. Действительное знание как нож, раскаленный нож в масле настоящего, в том, что еще не есть форма, а всего лишь легкая закуска для будущего опьянения историей (построения истории). Именно таким образом можно познавать действительное во времени.

Необходимо раз и навсегда развеять миф о том, что общественное в лице социальных институтов, государственных институтов страдает хоть в какой – то степени гуманизмом в отношении личности, всего того в человеке, что есть суть его неповторимости и индивидуальности. Это не соответствует и не может соответствовать действительному положению вещей.

Человек интересен и охраняемым носителями ОБВВ только в той части, в какой он является структурообразующим элементом общественных парадигм бытия в возможности. До этой черты человек как вид, как биологически живая форма жизни, мыслящая и способная формировать личное, отличительное БВВ, никому не интересен и никому не нужен. Рабство зарождалось не как сознательное угнетение одного индивидуума другим, основанное на организованном насилии – это слишком трудоемко для рабовладельца, попытайтесь завести себе раба и вы это поймете. Рабство возникло как следствие перемещения одного человека в поле другого, при этом в данном поле другого он не мог не только воспроизводить какое – либо бытие в возможности, но даже реализовать свое собственное. Именно поэтому его воспринимали как вещь в эпоху отсутствия универсальности знания и возможности реализоваться в окружающей среде. Его бытие было лишено целесообразности, ибо он не мог быть движущей причиной в ряду любой парадигмы, связанной с самостоятельной (самостоятельно осознанной) реализацией БВВ. Это одинаково нормально воспринималось, как рабовладельцем, так и рабом. Раб становился предметной стороной энтелехии в неограниченном круге парадигм.

В то время ОБВВ слишком сильно зависело от свойственности человека, того или иного типа людей. С ростом цивилизованности, с ростом представлений и конкретных технологий, которые заменяли динамическое участие человека как необходимого элемента, росла ценность человека вообще как структурного элемента любой парадигмы. Если раньше человека можно было лишить пальцев, языка, речи и прочее и это не влекло для общественных институтов существенного урона потому, что сам субъект не обладал никакими способностями по письму, участию в исполнении сложной функции, где от него зависит качественное состояние другого, то с ростом технологий каждый уже мог быть включен в сложнейшую систему, и нанести ему физический урон – значит нанести урон системе. И здесь появляются запреты телесных наказаний, увечья, запрет на лишение жизни. Навык каждого в отдельности здесь уже ничто, в современном мире никто не выживет без общественного, но в общей системе парадигм он неоценим, ибо равен всем. Чем больше возрастает способность отдельного человека участвовать в общих алгоритмах реализации общественного бытия в возможности, тем ценнее становится его жизнь, тем сильнее общественное конституирует отдельного человека, заставляя его быть рабом идеи, принадлежащей ОБВВ (свобода, законность, успешность, собственная воля и так далее).

Похожие статьи

Рассчитать стоимость